Подпись императора

 

       В 1821 году, вскоре после  смерти Наполеона I на острове св.Елены, поставленный вместо него на престол Франции из прежней династии Бурбонов Людовик XVIII в одну ночь лежал в своей спальной комнате, но долго не мог уснуть и думал о Наполеоне. Свечи тускло горели, на столе лежала корона французского государства и брачный контракт маршала Мармона. Этот контракт предложен был для подписи Наполеону, но военные события помешали утверждению его, и вот он опять лежит перед Людовиком.

       Часы на храме Богоматери пробили полночь. Едва затих последний удар, отворилась дверь спальной комнаты, которую запер сам Людовик. Вошел Наполеон, подошел к столу, надел на себя корону, взял брачный контракт и потом перо, - в это время чувства оставили Людовика. Когда он пришел в себя, было уже светлое утро. Первым делом его было осмотреть дверь, она найдена запертою на замок и еще задвижкой изнутри, затем король подошел к столу и нашел контракт, подписанный именем «Наполеона».

       Дальнейшее исследование показало, что некоторые слуги, долго ожидавшие своих товарищей, в полночь видели бледный призрак, спешивший в спальную комнату короля. Почерк подписи императора на контракте был признан за истинный, и этот замечательный контракт находился еще в 1847 году в королевском архиве в Париже. (Шадьберг – О бессмертии, стр.42).

(Д.Г.Булгаковский, «Явление умерших из загробного мира от глубокой древности до наших дней», с.106, объединение «МАШМИР», 1992 г., печатается по тексту второго издания, дозволенного цезурой, С-Петербург, 24 мая, 1900 года).

Ощупывание...

 

     В г.Владимире на Клязьме у Золотых ворот, где теперешний почтамт, помещалась лет тридцать сорок тому назад парикмахерская некоего Павла Васильевича Карова. У этого парикмахера в Москве был родной брат Сергей Васильевич Каров, тоже парикмахер. Брат этот заболел и умер. Его родная сестра, жившая при нем, тотчас сообщила о смерти его брату своему Павлу во Владимир. Но так как железной дороги в то время не было, а распутица и бездорожье были страшные, то Павел Васильевич не счел возможным ехать на похороны к брату.

       Наступила Пасха. В первый день праздника, часов около десяти вечера, Каров прилег на диван и призадумался безотчетно. Вдруг отворяется снаружи дверь, и входит в комнату Каров, брат Павла, который, перекрестясь перед иконами, подойдя к Павлу, сказал: «Христос воскресе, Паша!»

      Тот страшно испугался, но когда Сергей подошел поцеловаться, Павел ответил ему: «Воистину воскресе», - и поцеловались. Затем покойник сел рядом с братом на диван.

- Мать наша тебе кланяется, ей там хорошо, - сказал явившийся брату.

- Да ведь ты, Сережа, умер? – спросил Павел брата.

- Да, действительно, я умер.

- Как же ты пришел?

- А нас отпускают.

       Кое-как ободренный Павел Каров встал, взял трубку, положил табаку и, закуривши ее, предложил брату. Но Сергей отказался, сказав: «У нас не курят».

       Не веря своим глазам, Павел начал тихонько ощупывать сюртук Сергея и оценивать, какой он доброты. Оказалось, что сюртук был драповый, известного покроя, и у Павла не оставалось более сомнения, что перед ним сидит именно его брат Сергей. Побеседовав, Сергей изъявил желание пойти домой. И выйдя от Павла из парикмахерской, направился прямо к церкви Николе Зарядному, где в колоннах паперти и скрылся совершенно.

       Во время беседы с Павлом, Сергей сообщил ему следующее: «Когда меня похоронили, то сестра взявши в свою пользу все мое добро, до настоящего-то и не добралась. У меня в сундуке моем двойное дно, и сделано так незаметно, что не зная его нельзя найти. Вот ты и возьми себе этот сундук. В нем положено сто пятьдесят рублей денег и расписка князя Голицына за год за бритье. Он тебе деньги выдаст». Таким образом Павлу Васильевичу оставалось только проверить сказанное братом.

      В воскресение на Фоминой неделе он выехал в Москву. Явившись к сестре, похоронившей Сергея Васильевича, Павел расспросил о последних днях брата, а равно и о том, в чем брат был похоронен. Сестра рассказала, что она положила брата в сюртуке таком-то, панталонах таких-то, манишке такой-то, словом она подтвердила все то, что видел сам Павел на брате. Затем справляясь о том, по христиански ли брат окончил жизнь, получил ответ, что он был соборован маслом, исповедан и приобщен Св.Таин накануне смерти. Относительно же имущества, оставшегося после смерти Сергея, она показала на пустой сундук. Павел попросил у ней этот сундук на память. Сестра охотно согласилась отдать его.

       Привез Павел Каров сундук в свой номер и начал осматривать его дно. Действительно, оказалось, что очень тонкая доска сверху дна привинчивалась к настоящему дну и поднималась, а под нею оказались ассигнации на сумму ровно сто пятьдесят рублей и расписка на 90 рублей князя Голицина. С этою распискою Павел Каров явился к князю. Тот не сказав ни слова, выдал ему 90 рублей.

       Об этом происшествии Павел Васильевич Каров сообщил своему духовному отцу Гавриилу Ястребову. Отец Гавриил задумался над этим явлением. Спустя несколько времени, когда о.Гавриил пришел к Карову со святою водою. И вновь просил рассказать об этом событии. Павел Васильевич Каров охотно повторил этот рассказ, в присутствии всего притча.

       Спустя некоторое время Павел Васильевич Каров тяжко заболел и позвал напутствовать себя своего духовного отца. Желая вновь узнать истину события, о.Гавриил в третий раз спросил Карова: «Правду ли он, Каров, рассказывает о явлении ему брата Сергея?»

       Тогда Павел Васильевич Каров, указывая на святые иконы и помня близкий смертный час,  удостоверил отца Гавриила, что все сказанное о явлении ему брата Сергея есть сущая правда, и что ему не было нужды вводить о.Гавриила в заблуждение, что беседование и христосование с мертвым братом вполне реальны.

(Современные Известия № 80, 1887 г.).

(Д.Г.Булгаковский, «Явление умерших из загробного мира от глубокой древности до наших дней», с.85, объединение «МАШМИР», 1992 г., печатается по тексту второго издания, дозволенного цезурой, С-Петербург, 24 мая, 1900 года).

Призрак протянул мне руку...

 

       «Было около половины апреля, рассказывает Гейнце. Я служил в то время в московском окружном суде и жил неподалеку от Кремля по Моховой улице в номерах Скворцова, известных среди московских студентов под сокращенным прозвищем «Скворцы».

      Пришедши в четыре часа со службы, я пообедал и, сидя на диване, начал читать какую-то книгу. Расположение моего номера было самое обыкновенное: довольно большая комната была разделена перегородкой на три части: маленькую переднюю, спальню и приемную. Диван стоял так, что я мог, сидя на нем, видеть входную дверь.

       Был, как я уже сказал, пятый час вечера; на дворе было совершенно светло, день был солнечный. Случайно взгляд мой, оторвавшись от книги, упал на входную дверь, на которой заметил небольшой светлый кружок, похожий на то, когда дети шалят, пуская зеркалом зайчиков по стене; но номер мой был в третьем этаже, в окнах находившегося напротив моего номера здания не было видно никого.

     Я, встав с дивана, внимательно осмотрел эти окна и снова сел на диван, посмотрел на дверь — светлый кружок делался все больше и больше; я замер, наблюдая это странное явление. Светлый круг обнимал уже дверь, когда из него стала отделяться темная фигура, делаясь все рельефнее и рельефнее. Вот она совершенно отделилась от стены и стала медленно приближаться ко мне: я слышал шорох мягких шагов и сидел не шелохнувшись, как пригвожденный к месту.

       В этой фигуре я узнал моего покойного отца, умершего в январе 1880. Он был одет в фрачную пару. Кроме каштановых усов с сильною проседью, которые он носил при жизни, он оказался обросшим коротенькою, совершенно седою бородой. Призрак приблизился к преддиванному столу, обошел его и сел со мной рядом на диван. Я не в состоянии был не только крикнуть, но произнести слова: страх, я откровенно сознаюсь в этом, сковал мой язык.

       Призрак протянул мне руку, я машинально подал ему свою; рука загробного гостя не обладала холодом трупа; напротив, она производила впечатление руки человека, пришедшего в комнату со двора, — в ней чувствовалась свежесть.

      Он заговорил; голос казался выходящим из-под полу, он был глухой, но все-таки похожий на голос отца. Я позволю себе опустить подробности этого разговора, касающиеся лично меня; скажу лишь одно, что он сообщил мне такие вещи, о которых не мог знать при жизни, так как многое случилось уже после его кончины.

Я несколько времени не мог придти в себя.

       Вечером после описанного мною явления я поехал к моей матери, которая в то время жила в здании Екатерининского института, где она и получила образование, твердо решившись расспросить ее подробно о болезни и похоронах отца.

— Скажите, пожалуйста, в чем вы его положили? — задал я ей вопрос.

— Во фраке…

— Он до последнего времени не носил бороды?

— Нет, но во время болезни у него отросла совершенно седая борода.

— Да ведь у лютеран в обычае брить бороды по смерти тем, кто не носил их при жизни?

— Мне это говорили, но я не согласилась и положила его так, с бородой… Да зачем все это тебе?

Оказывается, что я, не видавши его ни во время болезни, ни после смерти, видел его именно таким, каким его положили в гроб».

(Д.Г.Булгаковский, «Явление умерших из загробного мира от глубокой древности до наших дней», с.135 объединение «МАШМИР», 1992 г., печатается по тексту второго издания, дозволенного цезурой, С-Петербург, 24 мая, 1900 года).

Поцеловал отца

 

 

       У монаха Ионы умер сын Косма, бывший послушником в Чудовом монастыре. В пятницу под Лазареву субботу, около полуночи Иона встал поправить лампадку, и видит, что дверь отворилась и входит сын его в белой рубашке, а за ним два мальчика, прекрасно одетые.

      - Косма, зачем ты пришел, не тронь меня, я боюсь тебя, - сказал отец.

      - Не бойся, батюшка, я ничего не сделаю, - ответил он и поцеловал отца.

      - Ребятушки, вы не уходите, не оставляйте меня одного с ним, - проговорил Иона. - Каково тебе, Косма, там?

       - Слава Богу, батюшка,  мне хорошо.

       Отец еще хотел спросить о чем-то, но сын встал и поспешно проговорил: «Прости, батюшка, мне нужно навестить старца», - и, не сказав какого, вышел с мальчиком вон из кельи.

(Монастырские письма, XVI).

(Д.Г.Булгаковский, «Явление умерших из загробного мира от глубокой древности до наших дней», с.31, объединение «МАШМИР», 1992 г., печатается по тексту второго издания, дозволенного цезурой, С-Петербург, 24 мая, 1900 года).

Обнимаю его

 

      - Мой муж Александр умер, царство ему небесное, когда Володе было 10 лет», - начала тихо, крестясь, рассказывать старушка.

      - Жили мы тогда в деревне, здесь же. Горю моему не было конца. Все окружающие боялись за мое здоровье. Чахотка так и следила за мною, выбирая лишь удобный случай завладеть мною покрепче. Уже целые месяцы никто не слышал моего голоса. Только раз лежу я у покойного мужа в кабинете, как вдруг, точно из земли, вырос подле меня мой муж. Я до того обрадовалась ему, что ничего не соображая, бросилась к нему на шею, обнимаю его, целую. Куда и слезы девались.

       - Вот так-то лучше, мой дорогой и незабвенный друг, - сказал он, ласково гладя по моим волосам, - зачем плакать, зачем убиваться? Ведь не все со мною окончилось. Здесь у тебя дети, обязанности, а там-то мы снова свидимся с тобой…

       - Долго ли он говорил на эту тему - не помню. Я слушала его, и все не могла придти в себя. Вдруг он встал.

       - Ты умрешь от руки сына, но помни, смерти нет, а только тело сгниет, душа же вечна, не отчаивайся, люби его. Мне же пора. Прощай – миссия моя кончена», - сказал он и направился к двери.

       - Я бросилась за ним с криком ужаса, умоляя сказать, как мне избежать это ужасное предсказание. Но он шел вперед, не оглядываясь на меня. Не помню, как я пролетела все комнаты, желая схватить его, и упала без памяти в передней перед выходною дверью, за которою исчез Александр. Потом все, кто сидел в столовой, утверждали, что слышали мой голос и еще какой-то знакомый голос. Дети же, а именно сын мой Володя, уверял даже, будто узнал голос отца, - чуть слышно и  тяжело дыша закончила старушка.

      Все, слушавшие этот рассказ, замерли, находясь под впечатлением слышанного. Только Володя, сын этой старушки, показывая вид, что он не боится никаких приведений.

       - Володя ведь только храбрится, а сам первый струсит, если ему покажется приведение, - начал подтрунивать один из товарищей.

       - У меня всегда висят в головах два заряженных револьвера, - резко оборвал смеющихся Володя.

     - А ты, мамочка, извини, у тебя тогда был бред расстроенного воображения, - сказал мальчик, уходя из комнаты.

      - А знаете ли, устроим мы с ним шутку, - предложил кто-то из товарищей, я берусь разрядить его револьверы, и вот мы посмотрим, как он не испугается. Решение было принято всеми охотно, и началось совещание.

       Старый дом весь объят непробудным сном. Один верный сторож, полный месяц, озаряя своим светом все закоулки, тщательно стережет покой мирной усадьбы. Володя давно спит безмятежным сном юности. Комната его выходит в сад. Месяц смотрит в упор в его комнату. Но вот какой-то стук будит его.

       - Кто там стучит, - думает он, поднимаясь с постели. Видит – у окна белая фигура в саване.

      - А, напугать меня хотят, - говорит он, ежась от холода, - не испугают.

       Стук все продолжается.

       - И охота мерзнуть, - думает он, уже направляясь к окну, и делая знак рукой, что он не боится, и чтобы шутник убирался спать.

       Фигура не исчезает. Он подходит к окну и кричит, что будет стрелять, если это вор или бродяга. Фигура все стоит. Володя быстро идет к стене, снимает револьвер, стреляет – осечка, еще осечка…

     - Что за черт, верно не зарядил, - вскрикивает он под аккомпанемент глухого хохота привидения. С другим револьвером повторяется та же история, а смех усиливается, и вся фигура как бы вздрагивает и ликует.

       Это окончательно взорвало и взбесило храброго юношу. Не долго думая, он кидается под подушку, вытаскивая карманный бульдог, делает выстрел и …. Раздирающий крик оглашает воздух… он убил свою мать. (Ребус 1883 г. № 17)

(Д.Г.Булгаковский, «Явление умерших из загробного мира от глубокой древности до наших дней», с.24, объединение «МАШМИР», 1992 г., печатается по тексту второго издания, дозволенного цезурой, С-Петербург, 24 мая, 1900 года).

Услужение духа

 

17.

      Св. Григорий Двоеслов рассказывает, что некий пресвитер (священник) имел обыкновение мыться в теплицах. Однажды, пришедши в баню, он застал там какого-то незнакомого ему мужа, который стал ему помогать раздеться. Незнакомец снял с пресвитера сапоги и взял одежду на хранение. Когда пресвитер вышел из бани, то он подал ему полотно отереть пот, помог ему одеться и все это делал с великим почтением. Так повторялось несколько раз, т.е.пресвитер этот, приходя в баню, встречал там незнакомого человека, который молча делал ему услужение.

      Желая выразить ему свою благодарность за его усердие, пресвитер однажды, идя в баню, взял с собою две просфоры, чтобы дать их усердному незнакомцу. И вот по обыкновению он здесь встретил его. Затем, когда выходил из бани, просил принять просфоры в знак любви к нему. Незнакомец с плачем сказал ему: «Отче, для чего ты мне это даешь? Я есть не могу. Я был некогда хозяином этого места, но за грехи мои здесь осужден. Если желаешь сделать для меня что-нибудь, то принеси за меня сей хлеб Всемогущему Богу и помолись о грехах моих, и знай, когда придешь мыться сюда и не найдешь меня более здесь, это будет означать, что твоя молитва услышана Богом».

       Сказавши это, незнакомец мгновенно стал невидим. Тогда пресвитер понял, что человек, доселе являвшийся ему, был дух. Пресвитер провел по нем целую неделю в слезах и молитве о прощении его грехов, принося каждый день бескровную жертву.

      Через неделю он пришел снова в баню, и уже более не нашел здесь незнакомца и после никогда не встречал его

(Беседы Григория Двоеслова, кн. IV, гл.55).

(Д.Г.Булгаковский, «Явление умерших из загробного мира от глубокой древности до наших дней», с.37, объединение «МАШМИР», 1992 г., печатается по тексту второго издания, дозволенного цезурой, С-Петербург, 24 мая, 1900 года).

Загнутая страница

 

68.

       Известный польский драматург Доминик Магнушевский рассказывает, что однажды днем, когда он лежал в постели и задремал, его разбудил шум в соседней с его спальной комнате, которую подметали, и он увидел свою мать, умершую уже несколько лет назад.

       Она стояла около столика и, казалось читала молитвенник. Когда он в испуге вскрикнул, то она загнула страницу, которую читала, закрыла книгу и мгновенно исчезла. Магнушевский тотчас подбежал к столику и открыв книжку на загнутом листке, нашел на том месте молитву об умерших. (Ребус 1890 г. № 9).

 

(Д.Г.Булгаковский, «Явление умерших из загробного мира от глубокой древности до наших дней», с.85, объединение «МАШМИР», 1992 г., печатается по тексту второго издания, дозволенного цезурой, С-Петербург, 24 мая, 1900 года).

Материлизация крестика

                                                                   

 70.

       В 1864 году, летом, прибыл к нам в село молодой человек, лет 25-ти, рассказывает один приходской священник, и поселился в чистеньком домике. Этот господин сначала никуда не выходил, а недели через две я увидел его в церкви. Несмотря на молодые лета, лицо его было помято, морщины кое-где легли целыми складками и невольно говорили, что не без бурь и потрясений прошло его юношество. Он стал часто посещать нашу церкву, и не только в праздники, но и в будни можно было его видеть молящимся где-нибудь в углу при слабом мерцании лампадки. Он всегда приходил рано, уходил позднее всех, и каждый раз с каким-то особенным благоговением целовал крест.

       Вот что передает о себе этот молодей человек. Отец мой был мелкопоместный помещик в Я-ской губернии, Д…уезда. Принадлежала ему одна деревенька. Тихо, плавно текла моя жизнь, и я был примерный ребенок. Но вот мне исполнилось десять лет, и я поступил в одно из среднеучебных заведений. Тяжело было мне привыкать к новой жизни. В заведении я уже не слышал более того теплого, истинно религиозного наставления, какое мне давали дома на каждом шагу.

       Сначала я был религиозен и часто молился, но эта молитва была нередко причиной насмешек моих товарищей. Все воспитанники этого заведения без надзора родителей были страшными кощунами, и их язвительные насмешки сыпались градом на мою голову за мою религиозность. Поддержки у меня не было, и моя охота к молитве слабела с каждым днем. Сначала потому, что я стыдился товарищей, а потом опущение молитвы обратилось уже мне в привычку.

       Я пристал к моим товарищам, и молитва уже более никогда не приходила на ум. Беседы и разговоры наши были самые грязные, богопротивные. Насмешки над Священным Писанием, над богослужением, над усердием и религиозностью некоторых священников и простого народа, - вот что было постоянным предметом наших разговоров. Сначала меня коробило от всего этого. Потом время и общество притупили во мне и это последнее проявление доброго, остаток домашнего воспитания. Но все-таки, как я ни опошлился в этой среде, во мне было сознание того, что я грешу перед Богом. А между тем я продолжал делать то же, что и товарищи.

       Время шло. Я перешел в последний класс и тут-то окончательно совершилось мое падение. Прежние насмешки над священными обрядами и религиозностью людей перешли в полное осмеяние всей Божественной религии. Я сделался отъявленным материалистом. Бытие Бога, бессмертие души, будущая загробная жизнь – все это я считал порождением фантазии и зло смеялся над всем. Крест – это орудие нашего спасения, я сбросил с себя и с каким-то презрением смотрел на него… Когда я стоял в церкви по приказанию начальства, как я издевался, как смеялся над отправлением Божественной службы! Когда наступали постные дни, я нарочно старался поесть скоромного, чтобы показать полное презрение к церковным постановлениям. Святые иконы, жития святых были главными предметами моих насмешек. Всегда перед принятием Св.Таин, я старался хоть чего-нибудь поесть и потом уже шел к причастию. Одним словом, в эту пору я был каким-то извергом, а не человеком.

      Но вот наступило время выхода моего из заведения, и тут-то я ринулся со всей силой в бездну погибели, и много, много я увлек за собой чистых, невинных душ!..

       В один год  померли от холеры мои добрые родители. И их-то теплая молитва перед престолом Всевышнего, должно быть, повела к исправлению их сына. По получении известия о их смерти, я отправился в село к ним на могилу. Странно: как я ни опошлел, как ни смеялся над всеми святыми чувствами человека, все-таки привязанность к родителям осталась, и холодный развратный ум уступил голосу сердца – желание побывать на могиле - и не осмеял его. Это я приписываю особенному действию Промысла Божия, потому что эта поездка на родину была началом моего исправления. Приехавши в родное село, я спросил церковного сторожа, где могила таких-то и, не думая перекреститься на церковь, отправился к указанному месту…

       Вот уже могила от меня в шагах десяти, вот уж я вижу свежую насыпь, но …вдруг потемнело у меня в глазах, дыхание захватило, голова закружилась, и я упал без памяти на землю. Не знаю, что со мной тут было, только я пришел в сознание уж в квартире, нанятой моим слугой у одного крестьянина. Из рассказов его я узнал, что все окружавшие меня думали, что со мной удар. Потому что я был без памяти, с багровым лицом и пеной у рта. На другой день я встал однако совершенно здоровый и, как ни ломал голову, не мог объяснить себе, отчего со мной сделался такой припадок.

       Потом я опять в те же часы дня отправился на могилу. Но каково мое было удивление, когда и в этот раз случилось со мной то же, что вчера. Думая, что меня постигла падучая болезнь, периодически возвращающаяся в известные часы дня, я на третий день остался дома и припадка не было. Но когда я пошел на четвертый день и стал только приближаться к могиле, прежний припадок снова повторился. Вставши утром на другой день, я встретил своего слугу каким-то испуганным и боящимся меня. После я узнал, что он тут же порешил, что в этих припадках что-то не доброе, и что я должно быть слишком грешен, коли Господь не допускает меня до могилы родителей. Счастливее меня он тогда был. У него была вера в Промысел, вера в Бога, а я был жалкий человек, и не хотел во всем признавать перста Божия.

       Впрочем, меня довольно озадачили эти странные припадки, и я послал на ближайшую станцию за доктором. Доктор обещался прибыть на другой день и, в ожидании его, я уснул часов в 12 ночи. Утром я проснулся рано, и Боже мой! Страшно вспомнить: я не мог пошевелиться, язык не повиновался, я лежал весь расслабленный, тело мое было все в огне, губы высохли, я чувствовал страшную жажду и окончательно упал духом.

      Явился доктор, осмотрел меня и дал лекарства без затруднения, но потом долго просиживал около меня, кусая губы. И однажды, после шестинедельного лечения написал мне на бумаге: «Имея дело с мужчиной, я всегда открыто говорю о его болезни, как бы она ни была опасна. Ваша болезнь необъяснима, несмотря на мои усилия понять ее, поэтому, не предвидя успеха от трудов моих я оставляю вас ждать, когда она сама собой откроется». Каков же был мой ужас, когда меня оставляла человеческая помощь, на которую я только и надеялся! У другого есть надежда на высшую помощь, но ее отверг мой развращенный ум. С каждым днем болезнь моя усиливалась и осложнялась: на теле появились прыщи, которые перешли в гнойные раны, от них несся смрадный запах. Я не знал, что и делать. Целые ночи я не спал и не находил себе покоя.

       Но вот однажды, только что я стал засыпать, вдруг чувствую в своей руке чужую руку. Я вздрогнул, раскрыл глаза, и, Боже мой! Передо мной стояла моя мать. Я не мог вообразить, каким образом она очутилась передо мной… Да ведь она умерла, подумал я, как же она явилась мне? А между тем сердце билось во мне. Мать моя была вся в белом, и только в одном месте виднелось черное пятно. Лицо ее было сумрачно, и она была вся в каком-то полумраке.

      «Я твоя мать», - начала она, - «твои беззакония и твоя распутная жизнь, полная неверия и безбожия дошли до Господа, и Он хотел истребить тебя, стереть с лица земли. Ты не только погубил себя, но даже запятнал и нас. И это черное пятно на моей душе твои тяжкие грехи. Господь, говорю, хотел поразить тебя. Но отец твой и я молились перед престолом Всевышнего о тебе, и Он захотел обратить тебя к Себе не милостью, потому что ты этого не мог понять, а строгостью. Он знал, что одна могила наша для тебя дорога здесь, и потому не допустил тебя к ней, поражая сверхъестественной болезнью, дабы ты признал над собой высшую силу, тобой отвергнутую. Но ты не обратился. Потом Господь послал меня к тебе. Это последнее средство для твоего исправления. Ты не признавал Бога, будущей жизни, бессмертия души, - вот же тебе доказательство загробной жизни: я умерла, но явилась и говорю с тобой. Уверуй же в отрицаемого тобою Бога. Вспомни твою мать, которая, жизни не жалея, старалась сделать из тебя истинного христианина!» С этими словами лицо ее более помрачилось, раздались в комнате рыдания ее, и потрясли всю мою душу…

       «Еще раз заклинаю тебя, - продолжала мать, - обратись к Богу. Ты не веришь и, может быть, думаешь объяснить мое явление тебе расстройством твоего воображения, но знай, что твои объяснения ложны, и я своим духовным существом теперь предстою пред тобою. И в доказательство этого, вот тебе крест, отвергнутый тобой. Прими его, иначе погибнешь. Уверуй, и твоя болезнь исцелится чудесным образом. Погибель и вечный ад тебе, если ты отвергнешь меня!» Так сказала мать, и скрылась. Я опомнился и увидел в руке своей маленький крестик.

       Все это до самой сокровенной глубины потрясло мою душу. Совесть поднялась со свей силой. Прежние убеждения рушились и я в минуту, кажется, переродился. Какое-то сладостное, непонятное чувство у меня явилось в груди. И я хотел уже поблагодарить Бога за Его милость, но в эту минуту вошел мой слуга с чайной чашкой, наполненной водою. «Испей-ка, батюшка, может и полегче будет. Это святая водица с животворящего креста», - проговорил он. Я с радостью принял его предложение и, приподнятый им, выпил воды.

       Господи! Не могу без волнения вспомнить этой чудной минуты. Я тут же почувствовал себя здоровым: члены стали повиноваться, язык стал свободно говорить, на месте струпов остались одни только пятна… Я встал и первым моим делом было помолиться перед образом, который принес слуга. После этого я пошел в церковь и там молился, и сколько было искренности в этой непритворной молитве! Тут же я отправился на дорогую могилу, целовал ее и плакал, и эти горячие слезы омывали прежнюю мою жизнь и были раскаянием блудного сына. (Нижегород. Епархиал. Ведом. 1865 г. № 24).

 

(Д.Г.Булгаковский, «Явление умерших из загробного мира от глубокой древности до наших дней», с.108, объединение «МАШМИР», 1992 г., печатается по тексту второго издания, дозволенного цезурой, С-Петербург, 24 мая, 1900 года).